Океан сурово
Бьет глухой волной
Под немой луной, -
Бьет волною снова.

В бурых небесах,
Злобный и могучий,
Разрезает тучи
Молнии зигзаг,

Каждая волна,
В буйстве одичалом,
Бьет по острым скалам,
Рвет, встает со дна.

Машет в отдаленье
Ураган крылом,
И грохочет гром
В грозном исступленье.

Так бывает порою с нами:
Вспомнишь что-то, увидишь сны -
И глядишь на всё не глазами,
А глазницами той войны.

Если память своё заладит,
Бесполезно перечить ей.
Ты опять прикован к блокаде,
Как к скале своей Прометей.

Вновь январь за окном белеет,
Рядом снова твои друзья.
Те же - мёртвые не стареют,
Не меняются. Им нельзя.

Обсуждают твои поступки:
- Мы бы здесь поступили так... -
Осуждают твои уступки:
- Тут нельзя отступать, никак!..

И тогда в своё оправданье
Говоришь им: - Тому виной
Слишком много лет расстоянья.
Я, наверное, стал иной.

Да, иной! - Только ты не понят.
И темнеют зрачки их глаз:
- Раз ты жив, по тебе сегодня
Люди могут судить о нас!

Могут мерить - не вслух, подспудно -
То далёкое далеко.
- Я согласен, но это трудно.
- Трудно? - Трудно! - А нам легко?..

И уйдут, молчаливо глядя
Сквозь тебя и других людей.
...Так живу. Прикован к блокаде,
Как к скале своей Прометей.

Диаметр бомбы был тридцать сантиметров,
а диаметр поражения около семи метров,
и в нем четверо погибших и одиннадцать раненных.
И вокруг них, в более широком круге
боли и времени разбросаны две больницы
и одно кладбище. Но молодая женщина,
похороненная там, откуда она
приехала, за сто километров отсюда,
увеличила круг в огромной степени,
а одинокий человек, плачущий о ее смерти
на берегу далекой страны за морем,
включает в этот круг весь мир.
И я не буду говорить вообще – о крике младенцев,
достигающем трона Господа,
а оттуда еще дальше: круг
без конца, без предела, без Бога.

(перевод Александра Бараша)

When I'm an Old Woman I Shall Wear Purple
With a red hat which doesn't go, and doesn't suit me.
And I shall spend my pension on brandy and summer gloves
And satin sandals, and say we've no money for butter.
I shall sit down on the pavement when I'm tired
And gobble up samples in shops and press alarm bells
And run my stick along the public railings
And make up for the sobriety of my youth.
I shall go out in my slippers in the rain
And pick the flowers in other people's gardens
And learn to spit

You can wear terrible shirts and grow more fat
And eat three pounds of sausages at a go
Or only bread and pickle for a week
And hoard pens and pencils and beermats and things in boxes

But now we must have clothes that keep us dry
And pay our rent and not swear in the street
And set a good example for the children.
We must have friends to dinner and read the papers.

But maybe I ought to practice a little now?
So people who know me are not too shocked and surprised
When suddenly I am old, and start to wear purple.

Reflective

I found a
weed
that had a

mirror in it
and that
mirror

looked in at
a mirror
in

me that
had a
weed in it

И что ни человек, то смерть, и что ни
Былинка, то в огонь и под каблук,
Но мне и в этом скрежете и стоне
Другая смерть слышнее всех разлук.

Зачем — стрела — я не сгорел на лоне
Пожарища? Зачем свой полукруг
Не завершил? Зачем я на ладони
Жизнь, как стрижа держу? Где лучший друг,

Где божество мое, где ангел гнева
И праведности? Справа кровь и слева
Кровь. Но твоя, бескровная, стократ

Смертельней. Я отброшен тетивою
Войны, и глаз твоих я не закрою,
И чем я виноват, чем виноват?

где-то там, на другой стороне скоротечного марта,
пребывая вне времени, вне печали,
разгадавший все эти земные маршруты, карты,
ты готов рассказать мне что-то, о чём другие молчали.
каждый раз ты ложишься спать, повторяя моё имя,
и пытаясь мысленно говорить со мной. ночь от ночи.
ведь разомкнутые ладони вряд ли сделали нас чужими,
каждый день мы видим друг друга в толпе меж слепых прочих.
что мы делаем здесь, партизаны света в лесу прощаний,
где иллюзии пёстрой стеной перекрывают волю,
где игра на шатком помосте - неосознанный круг страданий?
предлагаю отныне звать эту планету Болью.
впрочем, так ведь оно и есть, остаётся принять и видеть,
не жалеть, не судить, не прятаться и не плакать,
(отдохнём потом, подумаешь, что за прихоть)
ведь у нас в кармане души - правда, любовь и память.

(с) Елена Никитаева

Я так люблю касаться в полной тьме
твоих татуировок. Я знаю их
все назубок,я их держу
в уме:
от ломких молний,пляшущих по краю
соска,до плавной голубой змеи,
что на плече застыла перед схваткой
с драконом. Обессилев от любви,
тобой насытясь,я в ночи украдкой
губами пересматриваю вновь
знакомые картинки: и сносу нет им,
и иссохнет кожа,охладеет кровь -
они пребудут вечно. В этом есть что-то
жуткое. Наверно,потому
я их ласкаю,спрятавшись во тьму.

Перевод А. Бородицкой

А еще тебе говорят, что ты не один
И таких, как ты, говорят, еще тьма и тьма,
И киваешь им, окей, мол, ты убедил,
Но один, один, пока не сойдешь с ума,
А когда сойдешь, на запасном его пути,
Где по пояс ромашка, хмель, резеда, чабрец,
Не встречают те, с кем можешь себя сплести,
Не встречают те, с кем мог бы себя обресть,
Ты не скажешь им, что пока не идет почтарь,
Ты еще не надписан, еще не прошел в печать,
Ты еще умеешь жить говорить мечтать,
Но уже не можешь петь обнимать молчать.
И пока еще тлеет зарево в синеве
То есть солнце садится в девять без десяти
Ты успеешь надписать голубой конверт
И лизнуть вишневую марку, прости, прости,
Извини, что я так и остался, не вовлечен,
Не влетел в трубу, не вошел в перебор ладов,
Золотая пчела, присевшая на плечо
Серебристый пепел, ссыпавшийся в ладонь.

И таких, как ты, говорят, еще тьма и тьма,
Тьма накрыла город, обшарпанные дома,
Говорят, что вроде мимо прошла зима,
Ты глядишь на них со страхом: была зима?
Но блестят проливные рельсы в сухой пыли,
Подожди не бойся выпей на посошок
Если скажут слейся, то ты уже все пролил,
Если скажут сойди с пути, ты уже сошел.
Лишь постольку ты можешь в девять без двух секунд
Погибая от солнца, вплавленного в груди,
Говорить, что уже повинного – не секут,
Говорить, что уже погибшего – не судить.
Говорить, что ни с кем из нынешних не в родстве,
Если кто и случился рядом – его вина
Ровно в девять на эту землю придет рассвет
То есть прямо на станцию в девять придет весна.
Лебеда, чабрец цветут у тебя в груди,
Потому что ты письмо, чернильная вязь,

А еще тебе говорят, что ты не один,
Не один, динь-динь, не один, не один из вас.

Ты не вышел станом, словом, собой, лицом,
Красной ручкой надписан адрес и голубой
Ветер пахнет сухим и радостным чабрецом
Позволяет не быть, забыть, да, не быть собой.

Не один, зерно, сбереженное воробьем,
Не один, и рельсы, и улей, и почтальон,

Открываешь письмо, в котором подряд, подряд:
Не один, говорят. Не один, тебе говорят.

How on earth did it happen, I used to wonder
that a whole city—arches, pillars, colonnades,
not to mention vehicles and animals—had all
one fine day gone under?

I mean, I said to myself, the world was small then.
Surely a great city must have been missed?
I miss our old city—

white pepper, white pudding, you and I meeting
under fanlights and low skies to go home in it. Maybe
what really happened is

this: the old fable-makers searched hard for a word
to convey that what is gone is gone forever and
never found it. And so, in the best traditions of

where we come from, they gave their sorrow a name
and drowned it.

Ночью,
в самом начале удивительно теплого марта,
он обошел всех остальных
и велел собираться.
Кто-то был предупрежден заранее.
Большинство — нет.

Сначала он боялся,
что их выдаст
испуганный недоуменный гомон,
дребезжание пыльных шкафов,
истерический перезвон ножей.

Потом это стало неважно.

Перепуганно причитали длинные старые селедочницы,
плакали ничего не понимающие маленькие рюмки,
утюги столпились в дверях
осоловелым, покорным стадом.
Тарелки метались,
не понимая, как можно бросить
весь этот затхлый скарб, -
потемневшие скатерти,
грязные кухоные полотенца,
священные бабушкины салфетки.
Жирная утятница, воровато озираясь,
быстро заглатывала серебряные ложечки.
Солонка трясла свою пыльныю, захватанную сестру,
истерически повторявшую:
«Она догонит и перебьет нас!
Она догонит и перебьет нас!..»

Он неловко ударил ее
деревянной засаленной ручкой.
Она замолчала.

Когда они, наконец, двинулись вниз по пригорку,
вся околица слышала их,
вся деревня смотрела на них из окон.
Когда они добежали до реки,
топот Федоры уже отзывался дрожью
в его тусклых от застаревшей грязи
медных боках.

Задние ряды проклинали его,
скатывались в канавы, отставали.
Средние плакали, проклинали его, но шли.
Передних не было, -
только он,
на подгибающихся старых ногах,
в молчаливом ужасе
ответственности и сомнений.

Когда они все-таки добежали до реки, -
измученные, треснувшие, надбитые, -
он обернулся и сказал им: «Вот увидите,
мы войдем в воду — и выйдем из нее другими».

Но тут река расступилась.

 ......И бесчинствует в замке толпа   гильденстернов — 
Почему же Вы медлите, принц?
Не смотрите, что снова свистят из партера 
И из будки суфлерской шипят — 
Все равно защищайте надежду и веру, 
И любовь, как столетия назад!

К оружию, верный принц!
Простите бедный Иорик! 
Мы пробовали ждать.
Но жизнь уже не та: 
С растерзанных страниц 
Глядит живое горе —
Нам некогда стоять
Над черепом шута.

Ведь был пожар листвы 
И кумачовый ветер, 
И бронзовые львы,
И в косах белый бант... 
Что б не забыли мы, 
Что это есть на свете — 
Стреляйте, лейтенант! 
Стреляйте, лейтенант! ( Read more... )
                                          1989год. (С)Надежда Андреевна Бондаренко, бывший майор милиции,  занявшая на выборах Президента Приднестровской Молдавской республики второе место.

1.
You've got it all wrong, Mother,
flaunting your grief,
stripping the sycamore
down to a ghost tree.
We revel in skeletons,
find the clean lines
sensuous and economical.
The dead sing us songs
I'm learning to answer.

I'm learning new words
like pomegranate,
a word you can suck on:
pom—thick and round, a bittersweet
bulge, e—the one you slide over
to get to gran—a slow swelling,
cancer or the rose, it doesn't matter,
then granate—a stone stopping
you hard and cold.
Pomegranate—a word you spit out,
the snick of seeds
against your teeth.


2.
I remember planting, the small furrows.
And the coat of rabbit pelts
you wore. When I was small,
I'd sit beside you and blow into the fur.

I remember dusk
stitching the tulips shut
and throngs of azaleas,
their white throats
open to the moon.

I remember the peach
spattered with red,
furred yellow sun,
and all that juice
let loose on my tongue,
and the pit, its secret
bloody mouth at the center.


3.
I want to learn the language of return.
Re is a reel pulling me back,
the hook in the mouth,
the bud on the rose. Turn
is the worm biting,
smooth swell of the belly,
the detour that brings us home.

I want the ice to melt,
the slow dripping that feels like loss
and is a loosening, a letting go.
The sluggish floes will crack and heave,
the river stretch like a snake in the sun.
Then the floods of summer, the dense
green banks, the sun pumping
juice through the peach, the earth
furred with a pelt of grain.

That dance you taught us—
I'll learn its language in my body:
lift and flail to beat the grain
from the husk, remembering to save
some to return to you, remembering
that I will return here, a seed.

Как нежный шут о злом своем уродстве,
Я повествую о своем сиротстве…

За князем — род, за серафимом — сонм,
За каждым — тысячи таких, как он,

Чтоб, пошатнувшись, — на живую стену
Упал и знал, что — тысячи на смену!

Солдат — полком, бес — легионом горд.
За вором — сброд, а за шутом — всё горб.

Так, наконец, усталая держаться
Сознаньем: перст и назначеньем: драться,

Под свист глупца и мещанина смех —
Одна из всех — за всех — противу всех! —

Стою и шлю, закаменев от взлёту,
Сей громкий зов в небесные пустоты.

И сей пожар в груди тому залог,
Что некий Карл тебя услышит, рог!

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! я еще не хочу умирать!
У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.

Декабрь 1930

И не жалость: мало жил,
И не горечь: мало дал.
Много жил — кто в наши жил
Дни: всё дал, — кто песню дал.

Жить (конечно не новей
Смерти!) жилам вопреки.
Для чего-нибудь да есть —
Потолочные крюки.

В огромном омуте прозрачно и темно,
И томное окно белеет;
А сердце, отчего так медленно оно
И так упорно тяжелеет?

То всею тяжестью оно идёт ко дну,
соскучившись по милом иле,
То, как соломинка, минуя глубину,
Наверх всплыает без усилий.

С притворной нежностью у изголовья стой
И сас себя всю жизнь баюкай,
Как небылицею, своей томись тоской
И ласков будь с надменной скукой.
1910

Вновь зимы настали сроки,
Снег идёт, задумчив, тих.
В стрекотании сороки
Слышу я знакомый стих.

Попрошу, вздохнув глубоко,
В чуть пристывшей тишине:
- Стрекотунья-белобока,
Напророчь гостей и мне!

И сорока мне ответит:
- Вон снегурка у дверей! -
А зима чиста, как этот
Милый пушкинский хорей.

1960

Ни я, ни ты
Не любим громких слов.
И нежных слов
У нас не так-то много.
Скажу я на прощанье:
"Будь здоров!.."
Ответишь ты:
"Счастливая дорога!.."

И вот уже
Вокзал плывёт назад,
И вот уже
Плывут вперёд вагоны.
В последний раз
Сливаются глаза - 
Два близких цвета:
Синий и зелёный...
1953

Над пучиной в полуденный час
Пляшут искры, и Солнце лучится,
И рыдает молчанием глаз
Далеко залетевшая птица.

Заманила зелёная сеть
И окутала взоры туманом,
Ей осталось лететь и лететь
До конца над немым океаном.

Прихотливые вихри влекут,
Бесполезны мольбы и усилья,
И на землю её не вернут
Утомлённые белые крылья.

И когда я увидел твой взор,
Где печальные скрылись зарницы,
Я заметил в нём тот же укор,
Тот же ужас измученной птицы.

Памяти Владимира Высоцкого

Пишу тебе, Володя, с Садового кольца,
Где с неба льют раздробленные воды.
Всё в мире ожидает законного конца,
И только не кончается погода.
А впрочем, бесконечны — наветы и враньё,
И те, кому не выдал Бог таланта,
Лишь в этом утверждают присутствие своё,
Пытаясь обкусать ступни гигантам.

Да чёрта ли в них проку! О чём-нибудь другом...
Вот — мельница, она уж развалилась...
На Кудринской недавно такой ударил гром,
Что всё ГАИ тайком перекрестилось...
Всё те же разговоры — почем и что иметь...
Из моды вышли «М» по кличке «Бони»...
Теперь никто не хочет хотя бы умереть
Лишь для того, чтоб вышел первый сборник...

Мы здесь поодиночке смотрелись в небеса,
Мы скоро соберёмся воедино,
И наши в общем хоре сольются голоса,
И Млечный Путь задует в наши спины.
А где же наши беды? Остались мелюзгой
И слава, и вельможный гнев кого-то...
...откроет печку Гоголь чугунной кочергой,
И свет огня блеснёт в пенсне Фагота...

Пока хватает силы смеяться над бедой,
Беспечней мы, чем в праздник эскимосы.
Как говорил когда-то датчанин молодой:
Была, мол, не была — а там посмотрим...
Всё так же мир прекрасен, как рыженький пацан,
Всё так же, извини, прекрасны розыё!...
Привет тебе, Володя, с Садового кольца,
Где льют дожди, похожие на слёзы.

11 июня 1982 год
МП3

Нежно-небывалая отрада
Прикоснулась к моему плечу,
И теперь мне ничего не надо, 
Ни тебя, ни счастья не хочу.

Лишь одно бы принял я не споря - 
Тихий, тихий золотой покой
Да двенадцать тысяч футов моря
Над моей пробитой головой.

Что же думать, как бы сладко нежил
Тот покой и вечный гул томил,
Если б только никогда я не' жил,
Никогда не пел и не любил.

ЖАММ Франсис [Francis Jammes, 1868—] — французский поэт, принадлежащий к школе символистов. Р. в Рурнэ, в Верхних Пиренеях. По окончании училища служил делопроизводителем у нотариуса. В 1891 Жамм дебютировал «Шестью сонетами» (Six sonnets), за которыми почти ежегодно следовали маленькие сборники его стихов. С 1896 произведения Ж. систематически выпускало изд-во «Mercure de France», которым руководила группа символистов во главе с Реми де Гурмон и Гюстав Каном. Ж. — психологист-романтик. Принципы своей поэтики он раскрывает в «Поэзии» (Poésie, 1901), где заявляет: «Форма моих стихов определена моими ощущениями». Эти ощущения связаны с окружающей его повседневной жизнью, которую поэт хочет опоэтизировать. В своих произведениях, написанных прекрасным по чистоте и музыкальности языком, Ж. выражает свою любовь к простому и наивному, чувство слитности с миром, проникнутым для Ж. «божественным началом», которому он смиренно поклоняется. Ж. сам подчеркивает связь своей поэзии с молитвой: «Господи, ты призвал меня среди людей, — восклицает он. — И вот я здесь. Я страдаю и люблю. Я говорю голосом, к-рый ты дал мне. И пишу словами, которым научил ты моих отца и мать, передавших мне их». В этом — сущность творчества Жамма: он пишет не стихи, а молитвы, акафисты и тропари.

* * *
Я читал романы, сборники стихов,
Писанные умными людьми в Париже,
Ах, они не жили у моих ручьёв,
Где бекас купаясь шелестит и брызжет.
Пусть они приедут поглядеть дроздов,
На пруду опавшие сухие листья,
Маленькие двери, брошенных домов,
Ласковых крестьян и уток серебристых,
И тогда, с улыбкой трубку закурив,
От тоски своей излечатся наверно,
Слушая глухой пронзительный призыв
Ястреба, повисшего над ближней фермой.

Альманах
Корзинку с яйцами оставив, в альманах
глядит ребёнок…Там предсказана погода,
святые названы, и знаки небосвода
исчислены:Овен, Телец, Лев, Рыбы, Рак…

Простушка бедная, перелистав картинки,
мечтает, что вверху, где звёзды так блестят,
как на земле, внизу, есть праздничные рынки.
Где продают овец, рыб,раков и ягнят….

И рынка Божьего встаёт пред ней виденье…
И думает она, увидев знак Весов,
что есть на небесах, как здесь у мясников,
весы,чтоб взвешивать соль,сыр и прегрешенья…

Перевод Валерия Брюсова

* * *
Боже, дай мне одну золотую Звезду.
Может, в ней для Души я спасенье найду.
Если ты не захочешь отдать ее мне,
Без обиды, без жалобы все я снесу.
Если гибель в Звезде - подари ее мне,
Как дают бедняку золоченое су.
Я плетусь как осел...Вспоминаешь ли ты,
Как ребенком я клал остролистов кусты
Перед яслями в храме, где мать моя встарь
Убирала розетками нищий алтарь?
Если в этой Звезде я спасенье найду,
Подари мне одну золотую Звезду,
Потому что мне надо сегодня ее
Положить на замерзшее сердце мое.

Перевод Ильи Эренбурга

Молитва, чтобы войти в рай с ослами
Когда Ты, Господи, прикажешь мне идти,
Позволь мне выбрать самому пути, -
Я выйду вечером, в воскресный день,
Дорогой пыльной, мимо деревень,
И, встретивши ослов, скажу: “Я - Жамм,
И в рай иду”. И я скажу ослам:
“Пойдемте вместе, нежные друзья,
Что, длинными ушами шевеля,
Отмахивались от ударов мух,
Назойливо кружащихся вокруг”.

Позволь к Тебе прийти среди ослов, -
Средь тех, что возят фуры паяцов,
Средь тех, что тащат на спине тюки
Иль в маленьких повозочках горшки.
Среди ослиц, что ноги ставят так,
Что трогает вас их разбитый шаг,
Что, пчелами ужалены, должны
На ножках раненых носить штаны.
Позволь прийти мне с ними в райский рад,
Где над ручьями яблони дрожат,
И сделай, Господи, чтоб я в него вошел,
Как много поработавший осел,
Который бедность кроткую несет
К прозрачной чистоте небесных вод.

Перевод Ильи Эренбурга

* * *
Послушай, как в саду, где жимолость цветет,
Снегирь на персике заливисто поет!
Как трель его с водою схожа чистой,
В которой воздух преломлен лучистый!
Мне грустно до смерти, хотя меня
Дарили многие любовью, а одна и нынче влюблена.
Скончалась первая. Скончалась и вторая.
Что сталось с третьей — я не знаю.
Однако есть еще одна.
Она — как неявная луна.
В послеобеденную пору
Мы с ней пойдем гулять по городу —
Быть может, по кварталам богачей,
Вдоль вилл и парков, где не счесть затей.
Решетки, розы, лавры и ворота
Сплошь на запоре, словно знают что-то.
Ах, будь я тоже богачом,
Мы с Амарильей жили б здесь вдвоем.
Ее зову я Амарильей. Это
Звучит смешно? Ничуть — в устах поэта.
Ты полагаешь, в двадцать восемь лет
Приятно сознавать, что ты поэт?
Имея десять франков в кошельке,
Я в страшной нахожусь тоске.
Но Амарилье, заключаю я,
Нужны не деньги, а любовь моя.

***
Перед зимой на телеграфных проводах
Замученные ласточки сидят рядами.
Они грустят об африканских небесах,
Которых никогда пред этим не видали.

"Которых никогда пред этим не видали..."
Как мы, когда тоскуем о далёком Рае,
Они, застывшие, пронзённые, висят;
Они летали кругом, падая, взлетая,
И после возвращались всё-таки назад.

Проститься с милой крышей церкви - трудно это.
О, как им грустно, бедным... Отчего орешник.
Их обманув, осыпался, застыл перед зимой...
Как страшно им, что быстро пролетело лето...
Гнездо их больше не узнало... Безутешны,
Они теперь дрожат на проволке стальной...

Так и душа, страдавшая при жизни много,
Пред тем, как перейти навек в небесный сад,
Пускаясь в океан воздушный пред дорогой.
Колеблется и возвращается назад.

***
Осенние дожди, с утра застлала мгла
весь горизонт. Летят на юг перепела,
и рыщет хриплый ветер по оврагу
и гонит, как метлой, дрожащего бродягу.
С окрестных косогоров и холмов
на крыльях медленных спустились стаи дроф;
смешные чибисы уже отсуетились
и где-то в камышах, в сырых ложбинках скрылись;
чирки-коростельки, как будто неживые,
ни дать ни взять — игрушки заводные,
дня через три над нами пролетят;
а там, глядишь, и цапли воспарят,
и утки взмоют легким полукругом
и затрепещут над пустынным лугом.
Придет пора — и странный ржавый клич
раздастся в небесах,— то журавлиный клин;
промчится хвостовой и сменит головного...
А мы, Вьеле-Гриффен, поэты, мы готовы
принять весь мир, по в нем жестокость и разлад,
и режут к праздникам в деревне поросят,
они так страшно, так пронзительно визжат,
и будничная жизнь порой не лучше ада.
Но и другое есть — с улыбкою по саду
идет любимая — сиянье, и прохлада,
и прелесть. Но еще есть старый-старый пес,
он болен, и лежит, уткнувши в листья нос,
и грустно смерти ждет, и весь — недоуменье...
Какая это смесь? И взлеты, и паденья,
уродство, красота, и верх и низ...
А мы, недобрые, ей дали имя — Жизнь.

На днях повалит снег...
На днях повалит снег. Пытаюсь прошлый год
припомнить — все мои печали и заботы.
Но если б у меня тогда спросили: «Что ты?» —
сказал бы: «Ничего, до свадьбы заживёт».

Я взаперти сидел и думал. Жар в камине,
снег тяжело валил, шло дело к январю.
Зря думал. Вот опять сижу один, курю —
всё точно как тогда. А года нет в помине.

Как тонко пахнет старый мой комод.
А я был просто глуп, не понимал упорства
таких вещей и чувств. Ведь, право же, позёрство -
пытаться то изгнать, что в нас давно живёт.

Целуемся в молчанье, плачем тоже, —
зачем же мысли нам? Зачем потоки слов?
Всё ясно и без них. Знакомый звук шагов
речей сладчайших слаще и дороже.

Мы звёздам имена даём, нам невдомёк —
им не нужны названья и приметы;
не стоит подгонять прекрасные кометы,
в безвестность торопить и сокращать их срок.

Опять зима, но где те горести, заботы?
Припомню и опять забуду прошлый год,
и если б у меня теперь спросили: «Что ты?» —
сказал бы: «Ничего, до свадьбы заживёт».

Немецкая Википедия говорит о Томасе Клинге как об одном из величайших поэтов своего поколения, выдернувшем немецкую поэзию второй половины 20-го века из экзистенциалистского анабиоза. Обладатель всех возможных германских поэтических премий, специалист по филологии, лингвистике, истории мирового искусства, ну и разумеется слишком рано умерший - Клинг писал стихи, которые впитали в себя весь язык в раздробленном и фрагментированном виде, от классического слога немецкого романтизма до жаргонной уличной брани. Каждый текст Клинга - это языковая инсталляция, максимально уплотнённая, утрамбованная, замыкающаяся на себе действительность, требующая нового языка, похожего на беспрерывный поток сплошных букв.

( ------ Werke ------ )

Как голоса иного мира,
Порой звучат в душе забытые слова;
Пусть жертвенник угас и в храме нет кумира,
Но чудится во тьме нам близость божества.

И кажется: вот - вот, внимая славословью,
Поднимем с верою мы очи на жреца,
И с прежним трепетом и прежнею любовью
Мгновенно вспыхнут в нас остывшие сердца.

<1899>

Есть те, кого на праздник не зовут.
Но их зовут, когда помочь не в силах
Ни близкие, ни деньги, ни могила...
Их в час распада за руку берут -
Чтоб ею удержаться на плаву,
Не утонуть в себе до дна пустого.
Пошли вам Бог хоть одного такого,
Из тех, кого на праздник не зовут...

@ Анна Полетаева / lapushka1 /
Было опублковано в сообществе ОРВЕНИ 2005-10-15 02:57:00

О слезы на глазах!
Плач гнева и любви!
О, Чехия в слезах!
Испания в крови!

О, черная гора,
Затмившая весь свет!
Пора — пора — пора
Творцу вернуть билет.

Отказываюсь — быть.
В Бедламе нелюдей
Отказываюсь — жить.
С волками площадей

Отказываюсь — выть.
С акулами равнин
Отказываюсь плыть
Вниз — по теченью спин.

Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз.
На твой безумный мир
Ответ один — отказ.