?

Log in

разделенные стихи
recent entries 
o
И вот непривычная, но уже нескончаемая вереница подневольного люда того и другого пола омрачает этот прекраснейший город скифскими чертами лица и беспорядочным разбродом, словно мутный поток — чистейшую реку; не будь они своим покупателям милее, чем мне, не радуй они их глаз больше, чем мой, не теснилось бы бесславное племя по здешним узким переулкам, не печалило бы неприятными встречами приезжих, привыкших к лучшим картинам, но в глубине своей Скифии вместе с худою и бледною Нуждой среди каменистого поля, где ее (Нужду) поместил Назон, зубами и ногтями рвало бы скудные растения. Впрочем, об этом довольно.
Из письма Гвидо Сетте, архиепископу Генуи.
1367, Венеция

ПЕТРАРКА

Так писал он за несколько лет
До священной грозы Куликова.
Как бы он поступил — не секрет,
Будь дана ему власть, а не слово.
Так писал он заветным стилом,
Так глядел он на нашего брата.
Поросли б эти встречи быльем,
Что его омрачили когда-то.
Как-никак шесть веков пронеслось
Над небесным и каменным сводом.
Но в душе гуманиста возрос
Смутный страх перед скифским разбродом.
Как магнит потянул горизонт,
Где чужие горят Палестины,
Он попал на Воронежский фронт
И бежал за дворы и овины.
В сорок третьем на лютом ветру
Итальянцы шатались как тени,
Обдирая ногтями кору
Из-под снега со скудных растений.
Он бродил по тылам, словно дух,
И жевал прошлогодние листья.
Он выпрашивал хлеб у старух —
Он узнал эти скифские лица.
И никто от порога не гнал,
Хлеб и кров разделяя с поэтом.
Слишком поздно других он узнал.
Но узнал. И довольно об этом.
women
Кто к минувшему глух
и к грядущему прост,
устремляет свой слух
в преждевременный рост.
Как земля, как вода
под небесною мглой,
в каждом чувстве всегда
сила жизни с иглой.

И невольным объят
страхом, вздрогнет, как мышь,
тот, в кого ты свой взгляд устремишь,
из угла устремишь.

Засвети же свечу
на краю темноты.
Я увидеть хочу
то, что чувствуешь ты.
В этом доме ночном,
где скрывает окно,
словно скатерть с пятном,
темноты полотно.

Ставь на скатерть стакан,
чтоб он вдруг не упал,
чтоб сквозь стол-истукан,
словно соль проступал,
незаметный в окне,
ослепительный путь --
будто льется вино
и вздымается грудь.

Ветер, ветер пришел,
шелестит у окна,
укрывается стол
за квадрат полотна,
и трепещут цветы
у него позади,
на краю темноты,
словно сердце в груди.

И чернильная тьма
наступает опять,
как движенье ума
отметается вспять,
и сиянье звезды
на латуни осей
глушит звуки езды
на дистанции всей.
один из двух



Не верю в бога и судьбу — молюсь прекрасному и высшему
Предназначенью своему, на белый свет меня явившему.
Чванливы черти, дьявол зол, бездарен бог, ему неможется —
О, были б помыслы чисты, а остальное всё приложится...

Верчусь, как белка в колесе, с надеждою своей за пазухою —
Ругаюсь, как мастеровой, то тороплюсь, а то запаздываю...
Покуда дремлет бог войны, печёт пирожное пирожница —
О, были б небеса чисты, а остальное всё приложится.

Молюсь, чтоб не было беды — и мельнице молюсь, и мыльнице,
Воде простой, когда она из крана золотого выльется.
Молюсь, чтоб не было разлук, разрух, чтоб больше не тревожиться...
О, руки были бы чисты! — а остальное всё приложится.

Записал на днях на видео стихотворение А.Блока "Голос из хора", а также сделал анализ этого, очень актуального стихотверения.


Смотреть анализ стихаCollapse )
Пенелопины женихи,
островные царьки-пастухи,
разорались, как петухи.

— Выбирай, — кричат, — выбирай!
Не Ормений, так Агелай!
А не то разорим весь край!

Целый день женихи пируют,
соревнуются, маршируют,
по ночам рабынь дрессируют.

У рабынь интересная жизнь:
то мети, то пляши-кружись,
то скомандуют вдруг: “Ложись!”...

А не ляжешь — побьют отчаянно:
обнаглевший гость — хуже Каина.
Двадцать лет, как дом без хозяина.

Но хозяин — уже вот-вот:
у Калипсо лет семь, у Цирцеи год
погостил — и домой плывет.

Входит — бомж бомжом. Присел у стола.
Тут Меланфо на страннике зло сорвала:
у нее, как на грех, задержка была.

Дальше ясно: резня. Женихам — аминь:
только головы лопались, вроде дынь.
Подметать позвали рабынь.

Заодно допросили: ты, тварь! с врагами валялась?
Не реветь! не давить на жалость!
Значит, плохо сопротивлялась!..

Нянька старая, Эвриклея,
указала, от радости млея,
на двенадцать развратниц — почище да покруглее.

А потом Телемах под присмотром бати
их повесил — всех — на одном корабельном канате
(любопытная вышла конструкция, кстати).

Как флажки, трепыхались они у крыльца.
Это ж первое дело для молодца —
заслужить одобренье отца.

Слава Марсу! Смерть голоногим девкам
и Меланфо, гордячке дерзкой
с ее двухнедельной задержкой,


о которой никто
никогда
не узнал
один из двух
Оригинал взят у zor_ka в CТИХОТВОРЕНИЕ ,КОТОРОЕ НУЖНО ЧИТАТЬ ДВА РАЗА,
Потрясающее стихотворение, которое обязательно нужно прочитать два раза.
Почему именно два? Прочтите первый раз и поймете.Этот «белый стих»
читается в обе стороны как символ двух противоположных сюжетов
развития человечества. И чтобы сценарий из первого прочтения не
стал явью, нужно выбрать обратную дорогу с совершенно иными
ценностями. Автор Джонатан Рид даже дал стихотворению два названия,
в зависимости от того, какое именно прочтение вы имеете в виду
– «Потерянное поколение» или «Есть надежда».

Мне понравилась такая необычная идея стихотворения.))А вам?



Read more...Collapse )

Послушай, Зоя,
у тебя брат дебил, сын шизофреник,
и сама ты какая-то не такая.
Откуда у тебя золото?
Вот и зубы золотые, и руки, и грудь,
И живот.
Тебя будто какой-то божок бережет.
Сколько раз могла быть убита
Кирпичом, трамваем, маньяком.
А всё вертишься, как заводная.

Зоя не отвечает, она немая.
bird
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Все будет так. Исхода нет.
Умрешь - начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Стихотворение подошло бы для эпиграфа к последнему письму самоубийцы. Так кажется, но это неверно. "Умрёшь - начнёшь опять сначала", - какое уж тут самоубийство? Меньше всего хочется, чтобы "повторилось всё, как встарь".


И перевод на английский. Не думала, что есть хороший, но вот:
Read more...Collapse )
к порядку дня
Земля смотрела именинницей
И все ждала неделю эту,
Когда к ней избавитель кинется
Под сумерки или к рассвету.
Прибой рычал свою невнятицу
У каменистого отвеса,
Как вдруг все слышат, сверху катится:
«Одесса занята, Одесса».
По улицам, давно не езженным,
Несется русский гул веселый.
Сапер занялся обезвреженьем
Подъездов и домов от тола.
Идет пехота, входит конница,
Гремят тачанки и телеги.
В беседах время к ночи клонится,
И нет конца им на ночлеге.
А рядом в яме череп скалится,
Раскинулся пустырь безмерный.
Здесь дикаря гуляла палица,
Прошелся человек пещерный.
Пустыми черепа глазницами
Глядят головки иммортелей
И населяют воздух лицами,
Расстрелянными в том апреле.
Зло будет отмщено, наказано,
А родственникам жертв и вдовам
Мы горе облегчить обязаны
Еще каким-то новым словом.
Клянемся им всем русским гением,
Что мученикам и героям
Победы одухотворением
Мы вечный памятник построим.


1944
А снег всё идёт, падает,
идёт, падает.

И мы в нём идём и падаем,
идём и падаем.

А шар всё встряхивают и встряхивают,
встряхивают и встряхивают.
Shut your pie hole Maggie Lee
before the dove gets out
before it starts twirling around
screaming clear and loud:
"Maggie Lee has made a pie
for the only guest of the house
she's turning eight
he'll lengthen her chain
and allow her to water his flowers"
Myth
Коли Україна за право життя
З катами боролась, жила і вмирала,
І ждала, хотіла лише співчуття,
Європа мовчала.
Коли Україна в нерівній борьбі
Вся сходила кров'ю і слізьми стікала
І дружної помочі ждала собі,
Європа мовчала.
Коли Україна в залізнім ярмі
Робила на пана і в ранах орала,
Коли ворушились і скелі німі,
Європа мовчала.
Коли Україна криваві жнива
Зібравши для ката, сама умирала
І з голоду навіть згубила слова,
Європа мовчала.
Коли Україна життя прокляла
І ціла могилою стала,
Як сльози котились і в демона зла,
Європа мовчала.

22.08.1931
7th-Aug-2014 02:00 am - Robert Graves, "The Cool Web"
Children are dumb to say how hot the day is,
How hot the scent is of the summer rose,
How dreadful the black wastes of evening sky,
How dreadful the tall soldiers drumming by,

But we have speech, to chill the angry day,
And speech, to dull the roses's cruel scent,
We spell away the overhanging night,
We spell away the soldiers and the fright.

There's a cool web of language winds us in,
Retreat from too much joy or too much fear:
We grow sea-green at last and coldly die
In brininess and volubility.

But if we let our tongues lose self-possession,
Throwing off language and its watery clasp
Before our death, instead of when death comes,
Facing the wide glare of the children's day,
Facing the rose, the dark sky and the drums,
We shall go mad, no doubt, and die that way.
14th-Jul-2014 07:47 pm - на взятие Бастилии
о-ля-ля
Бой барабана в переулках слышен.
Людской поток рассержен и бурлив.
Танцует пламя дымное над крышей,
Колпак фригийский набок заломив.

Беги на приступ, рваная пехота,
Июльскую приветствуя зарю,
Тараном бей в дубовые ворота.
Тащи аристократа к фонарю!

Пороховая копоть на одежде.
Над блеском ружей небо цвета "руж".
Спеши Версаль захватывать, но прежде
Бастилию постылую разрушь!

Круши её ломами и кирками,
Уничтожай мечты её творцов.
Унылый погребальный этот камень
Негоден для театров и дворцов.

И если восстановят вновь темницу
Из старых глыб разрушенной стены,
Уже им снова не соединиться,
Как были прежде соединены!

Александр Городницкий
Myth
Покатились всячины и разности,
Поднялось неладное со дна!
— Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Гражданская война!

Был май без края и конца,
Жестокая весна!
И младший брат, сбежав с крыльца,
Сказал: "Моя вина!"

У Царскосельского дворца
Стояла тишина.
И старший брат, сбежав с крыльца,
Сказал: "Моя вина!".

И камнем в омут ледяной
Упали те слова...
На брата брат идет войной,
Но шелестит над их виной
Забвенья трын-трава!..

    ...А Кузьмин Кузьма Кузьмич выпил рюмку "хлебного",
    А потом Кузьма Кузьмич закусил севрюжкою,
    А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
    Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
    Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
    Он обязан известить власти предержащие...

А где вы шли, там дождь свинца,
И смерть, и дело дрянь!
...Летела с тополей пыльца
На бронзовую длань —

Там, в Царскосельской тишине,
У брега сонных вод...
И нет как нет конца войне,
И скоро мой черед!

...Было небо в голубиной ясности,
Но сердца от холода свело:
— Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Танки входят в Царское Село!

А чья вина? Ничья вина!
Не верь ничьей вине,
Когда по всей земле война,
И вся земля в огне!

Пришла война — моя вина,
И вот за ту вину
Меня песочит старшина,
Чтоб понимал войну.

Меня готовит старшина
В грядущие бои.
И сто смертей сулит война,
Моя война, моя вина,
И сто смертей мои!

    ...А Кузьма Кузьмич выпил стопку чистого,
    А потом Кузьма Кузьмич закусил огурчиком,
    А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
    Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
    Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
    Он обязан известить дорогие "органы"...

А где мы шли, там дождь свинца,
И смерть, и дело дрянь!
...Летела с тополей пыльца
На бронзовую длань

У Царскосельского дворца,
У замутненных вод...
И нет как нет войне конца,
И скоро твой черед!

Снова, снова — громом среди праздности,
Комом в горле, пулею в стволе:
— Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Наши танки на чужой земле!

Вопят прохвосты-петухи,
Что виноватых нет,
Но за вранье и за грехи
Тебе держать ответ!

За каждый шаг и каждый сбой
Тебе держать ответ!
А если нет, так черт с тобой,
На нет и спроса нет!

Тогда опейся допьяна
Похлебкою вранья!
И пусть опять — моя вина,
Моя вина, моя война, -
Моя ина, мой война! -
И смерть опять моя!

    ...А Кузьма Кузьмич хлопнул сто "молдавского",
    А потом Кузьма Кузьмич, закусил селедочкой,
    А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
    Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
    Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
    Он обязан известить всех, кому положено...

И не поймешь, кого казним,
Кому поем хвалу?!
Идет Кузьма Кузьмич Кузьмин
По Царскому Селу!

Прозрачный вечер. У дворца —
Покой и тишина.
И с тополей летит пыльца
На шляпу Кузьмина...
_const ...

Соловьи на кипарисах и над озером луна,
Камень чёрный, камень белый, много выпил я вина,
Мне вчера бутылка пела громче сердца моего:
 «Мир лишь луч от лика друга, всё иное — тень его!»

Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера,
Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра,
Я хожу и похваляюсь, что узнал я торжество:
 «Мир лишь луч от лика друга, всё иное — тень его!»

Я бродяга и трущобник, непутёвый человек,
Всё, чему я научился, всё забыл теперь навек
 Ради розовой усмешки и напева одного:
«Мир лишь луч от лика друга, всё иное — тень его!»

Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья,
О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя?
И кричит из ямы череп тайну гроба своего:
«Мир лишь луч от лика друга, всё иное — тень его!»

Под луною всколыхнулись в дымном озере струи,
На высоких кипарисах замолчали соловьи,
Лишь один запел так громко, тот, не певший ничего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное — тень его!

из рассказа «Витражи патриархов»,
подписанного — Генри Лайон Олди.

Myth
Ах, как трудно улетают люди,
Вот идут по трапу на ветру,
Вспоминая ангельские лютни
И тому подобную муру!
Улетают, как уходят в нети,
Исчезают угольком в золе,
До чего все трудно людям в небе,
До чего все мило на земле!
Пристегните ремни, пристегните ремни!
Ну, давай, посошок на дорожку налей!
Тут же ясное дело, темни не темни,
А на поезде ездить людям веселей...
Пристегните ремни, пристегните ремни!
Не курить! Пристегните ремни!
И такой, на землю не похожий
Синий мир за взлетной крутизной...
Пахнет небо хлоркою и кожей,
А не теплой горестью земной!
И вино в пластмассовой посуде
Не сулит ни хмеля, ни чудес,
Улетают, улетают люди
В злую даль, за тридевять небес!
Пристегните ремни, пристегните ремни,
Помоги, дорогой, чемоданчик поднять...
И какие-то вдруг побежали огни,
И уже ничего невозможно понять,
Пристегните ремни, пристегните ремни,
Не курить! Пристегните ремни!
Люди спят, измученные смутой,
Снятся людям их земные сны
Перед тою роковой минутой
Вечной и последней тишины!
А потом, отдав себя крушению,
Камнем вниз, не слушаясь руля!
И земля ломает людям шею,
Их благословенная земля.

Пристегните ремни! Пристегните ремни!
Мы взлетели уже? Я не понял. А вы?
А в окно еще виден кусочек земли,
И немножко бетона, немножко травы...
Отстегните ремни! Отстегните ремни!
Навсегда отстегните ремни!
покой
Снежная церемония




Басе, пришедший
в Нагою,
зван в гости.

Звякает фарфор,
по фарфору шуршит чай,
звучат приветствия.
Потом все
собираются у окна
и смотрят на летящий снег,

окутывающий Нагою,
и дальше, на юге,
черепицу Киото.

На западе, под Ираго
он падает,
как листва на ледяное море.

Где-то там,
на закипающих площадях,
жгут ведьм и еретиков.

Тысячи погибли с рассвета
на службе
у варварских королей;

А здесь преобладает тишина -
в домах Нагои,
на холмах Исэ.

Дерек Махун
contemplative
Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене.

Фиолетовые руки
На эмалевой стене
Полусонно чертят звуки
В звонко-звучной тишине.

И прозрачные киоски,
В звонко-звучной тишине,
Вырастают, словно блестки,
При лазоревой луне.

Всходит месяц обнаженный
При лазоревой луне...
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне.

Тайны созданных созданий
С лаской ластятся ко мне,
И трепещет тень латаний
На эмалевой стене.



(сыграем в поэтический флешмоб? каждому комментатору будет назван поэт, у которого нужно выбрать одно стихотворение и запостить в сообщество).
один из двух

Караоке пел тебе хоровод,
Ты один, my sweety, один на свете.
Ну и как ты, как ты, мой фараон?
Как пасутся козы, резвятся дети?

Твоя женщина, как и была, шустра,
Или боль по чуточке накопилась?
Та, что горше яда, горячей костра,
Невозможно выплеснуть на папирус…

Как живут, my sweety, твои рабы?
Полагаю, сытно и без раздумий.
Что там голос падчерицы-судьбы,
Той одной из многих иссохших мумий?

Как горят светильники во дворце?
Вдоволь масла, жирны ли твои оливы?
И надсмотрщики с ласкою на лице,
И налогосборщики справедливы?

Караоке пел тебе караван,
Ты один, my sweety, один на свете.
Ну и как ты, как ты, мой фараон?
Как резвятся козы, пасутся дети?...

Бойся новой наложницы, рот с пушком,
Тихий плач, и влажно прильнёт, робея.
Бойся гулких залов, ходьбы пешком
И застёжки бронзовой — скарабея.

МП3

один из двух

Дни, что прожиты, с трудом назову золотыми,
Были отданы семье и работе.
Вот и не о чем говорить с молодыми,
Ну, разве изредка — о любви и свободе.

Молодой, он — что ж? — неграмотен и неистов,
Жизнь полна картин, и идёт покуда без сбоев,
Он свободнее всех пушкинских лицеистов,
Всех цыган, разбойников и ковбоев.

Молодой — он женщину бьёт с размаху,
Ту же самую, впрочем, что с вечера им добыта,
И не кланяется ни страху, ни отчему праху,
И не знает, где сердце, пока оно не разбито.

А я? Что я могу этим жарким утром?
Этих самых дней золотых уже на исходе...
Вспоминать об одной любови, печальной, утлой,
Тосковать о едва ли реальной свободе...

МП3
23rd-Dec-2013 01:14 pm - Омар Хайям
один из двух

Шейх блудницу стыдил: «Ты, беспутница, пьёшь,
Всем желающим тело своё продаёшь!»
«Я, — сказала блудница, — и вправду такая,
Тот ли ты, за кого мне себя выдаешь?»

Перевод: Г.Плисецкого

Как в норе лежали они с волчком, -
зайчик на боку, а волчок ничком, -
а над небом звездочка восходила.
Зайчик гладил волчка, говорил: "Пора",
а волчок бурчал, - мол, пойдем с утра, -
словно это была игра,
словно ничего не происходило, -
словно вовсе звездочка не всходила.

Им пора бы вставать, собирать дары -
и брести чащобами декабря,
и ронять короны в его снега,
слепнуть от пурги и жевать цингу,
и нести свои души к иным берегам,
по ночам вмерзая друг в друга
(так бы здесь Иордан вмерзал в берега),
укрываться снегом и пить снега, -
потому лишь, что это происходило:
потому что над небом звездочка восходила.

Но они всё лежали, к бочку бочок:
зайчик бодрствовал, крепко спал волчок,
и над сном его звездочка восходила, -
и во сне его мучила, изводила, -
и во сне к себе уводила:
шел волчок пешком, зайчик спал верхом
и во сне обо всем говорил с волчком:
"Се," - говорил он, - "и адских нор глубина
рядом с тобой не пугает меня.
И на что мне Его дары,
когда здесь, в норе,
я лежу меж твоих ушей?
И на что мне заботиться о душе?
Меж твоих зубов нет бессмертней моей души.»
И волчок просыпался, зубами касался его души
и лежал, никуда не шел.

Так они лежали, и их короны лежали,
и они прядали ушами, надеялись и не дышали,
никуда не шли, ничего не несли, никого не провозглашали
и мечтали, чтоб время не проходило,
чтобы ничего не происходило, -
но над небом звездочка восходила.

Но проклятая звездочка восходила.
русская, русский, Немойберег, поэзия, поэт
Над пропастью длиной почти с версту
Шел ростовщик по узкому мосту,
И посредине этого моста
Вдруг повстречал погонщика скота.
Тот был одет в заплатанный халат.
Сказал богач, брезгливый бросив взгляд:
«Нам на мосту вдвоем не разойтись.
Вниз прыгай иль обратно воротись!»
Бедняк на это отвечал ему:
«Я воротиться должен? Почему?
Ведь поровну у нас и рук, и ног.
Ты б тоже уступить дорогу мог».
«Да как ты смеешь преграждать мне путь! –
Вскричал богач. – Благоразумен будь!
Подумай сам, кто я и кто ты есть.
Я так богат, что смог дворец возвесть!
На мне, смотри, с рубинами чалма,
А на халате с золотом тесьма
В семь струй, как речка райская, течет! »
Сказал погонщик: «Это всё не в счет.
Да, дом твой много лучше моего,
Но сам ты разве лучше от того?
Твоя одежда не чета моей,
Но разве сам меня ты лучше в ней?
Мое полезно людям ремесло,
Твое же причиняет людям зло.
Ты лучше подобру уйди с моста,
Иначе сброшу в пропасть, как кота!»
Пришлось ростовщику уйти с пути,
И дважды по мосту свой путь пройти.

За злато можно строить, есть и пить,
Да только уваженья не купить.

© Олеся Емельянова. 2011 год.

Источник: Встреча на мосту. Басня об уважении

полосатая

Известно стало, что вблизи от города, в лесах,
бунтовщики, мятежники
имеют наглость жечь костры, валяться на траве
и замышлять недоброе.

Отряду нашему приказ: проследовать туда.
Отряд кивнул - и следует.
Найти злодеев окружить врасплох и повязать,
маневры все привычные.

И через несколько часов отряд уже кольцом
смутьянов жмет в их логове.
И к горлу каждого копье приставлено - и мы
считаем до пятнадцати.

Не долго думая, они смекают, что к чему
и что за чем последует.
На счете "три" сдаются все, оружье побросав,
сдаются все как милые.

Кто плачет, кто кричит, что рад правительству служить
хоть палачом, хоть пытчиком.
Кто выкуп выплатить сулит, кто - выдать вожаков.
Ну, ни стыда, ни гордости.

И лишь один сдается так, что всем бы перенять,
сдается так, как следует.
Лежит, мерзавец, на траве и, глядя в небеса,
свистит мотив бессмысленный.

Как будто просто мимо шел, решил передохнуть,
прилег и стал насвистывать.
Как будто вовсе не причем (что, кстати, может быть.
Никто ж не вник, не выяснил.)

Не долго думая, отряд смекает, что живым
такого брать не следует.
И вот копье мое пронзает горло свистуна,
Всех прочих - в плен, и кончено.

В пути обратном я свистать пытаюсь тот мотив,
Да не идет, не вяжется.
Оно понятно: сроду я ни слуха не имел,
ни музыкальной памяти.

Ла - ла - ла - ла, ла - ла - ла - ла,
Ла - ла -ла - ла, ла - ла - ла - ла,
Ла - ла - ла - ла,

Как раз того, что следует.

один из двух

После дождичка небеса просторны,
Голубей вода, зеленее медь.
В городском саду флейты да валторны,
Капельмейстеру хочется взлететь.

Ах, как помнятся прежние оркестры,
Не военные, а из мирных лет.
Расплескалася в улочках окрестных
Та мелодия, а поющих нет...

С нами женщины, все они красивы,
И черемуха, вся она в цвету...
Может, жребий нам выпадет счастливый —
Снова встретимся в городском саду.

Но из прошлого, из былой печали,
Как ни сетую, как там ни молю,
Проливается черными ручьями
Эта музыка прямо в кровь мою.

1985 год
МП3

Потому что искусство поэзии требует слов,
я -- один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, --
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф -- победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, --
это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто; туалеты невест -- белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей --
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут --
тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор -- не кричать же слугу --
да чешу котофея...

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем -- все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен -- это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить -- динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
9th-May-2013 10:09 am(no subject)
покой
Ослепший порт

Угнали море.
Но крайний дом еще хранит его вымпелы.
Коровы (барки на поле отмели)
плывут на закат, рассекая
тучную землю, — крошат
золотые раковины, в которых завиты
морские напевы.

Но ветру об этом неведомо.
Безлунными ночами
он прилетает целовать хребты волн,
которые дремлют, не разбиваясь.
Царапается о верхушки
мачт.
Брюхатит полотнища парусов.

Потом
трещит на иссохших сваях причала
и, как слепой, ощупывает растрескавшийся
парапет. Высовывает длинный язык
и пядь за пядью вылизывает раскаленный песок.

Летит
(как измочаленный равниной парус)
и чешется о скорбные дома
поселка, — протяжный свист,
пугающий зарю.

Дамасо Алонсо
один из двух


          Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат, 
          Пусть солдаты немного поспят, 
          Немного пусть поспят.

Пришла и к нам на фронт весна,
Солдатам стало не до сна —
Не потому, что пушки бьют,
А потому, что вновь поют,
Забыв, что здесь идут бои,
Поют шальные соловьи.

          Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат, 
          Пусть солдаты немного поспят.

Но что война для соловья!
У соловья ведь жизнь своя.
Не спит солдат, припомнив дом
И сад зелёный над прудом,
Где соловьи всю ночь поют,
А в доме том солдата ждут.

          Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат, 
          Пусть солдаты немного поспят.

А завтра снова будет бой,—
Уж так назначено судьбой,
Чтоб нам уйти, не долюбив,
От наших жён, от наших нив;
Но с каждым шагом в том бою
Нам ближе дом в краю родном.

          Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат, 
          Пусть солдаты немного поспят,
          Немного пусть поспят.

1942 год
rauchen

Не греми рукомойником, Понтий, не надо понтов,

Все и так догадались, что ты ничего не решаешь.

Ты и светлое имя жуешь, как морского ежа ешь,

потому что всецело поверить в него не готов.



Не сердись, прокуратор, но что есть земные силки?


Read more...Collapse )

rauchen
Игорь скоропостижно скончался 4 апреля 2013 года.


Память листаем, грустим ли украдкою,


Пьем ли фантазий вино полусладкое,

То утонченная, то ураганная,

Нашей любви партитура органная,

Превозмогая земное и бренное,

Счастьем стремится наполнить Вселенную -

Мир, где витийствуют добрые мелочи,

Кот что-то млечное пьет из тарелочки,

И, запорошенный пылью космической,

Дремлет на полке божок керамический,

А на серебряном гвоздике светится

Ковшик созвездия Малой Медведицы,

В ходиках Время пружинит натружено,

Солнце мое греет вкусное к ужину,

Комнату, кухню, прихожую, ванную –

Нашу Вселенную обетованную.
rauchen
Скоро я сама себя утрачу,
мой порыв к тебе неудержим,
я ещё пытаюсь на удачу
верить, что и я хоть что-то значу,
чтобы не был ты таким чужим.

...как была едина без него я,
зова нет, и некому предать;
я как камень, всё во мне немое,
лишь ручей пытается роптать.

А теперь весенние недели
жизнь мою разъединить сумели,
отошла безмолвная пора.
Я вручила жизнь свою навечно,
только ты не ведаешь беспечно,
кем же я была ещё вчера.
Инь Ян

По равнине вод лазурной
Шли мы верною стезей,—
Огнедышащий и бурный
Уносил нас змей морской.

С неба звезды нам светили,
Снизу искрилась волна,
И метелью влажной пыли
Обдавала нас она.

Мы на палубе сидели,
Многих сон одолевал...
Все звучней колеса пели,
Разгребая шумный вал...

Приутих наш круг веселый,
Женский говор, женский шум.
Подпирает локоть белый
Много милых, сонных дум.

Сны играют на просторе
Под магической луной —
И баюкает их море
Тихоструйною волной.

Федор Тютчев
29 ноября 1849

this page was loaded Feb 22nd 2017, 10:18 pm GMT.